b5e5c8df

Журавлева Валентина - Леонардо



Валентина Журавлева
Леонардо
Я разговорился с ним, когда в проигрывателе - шестой раз за вечер! -
крутилась пластинка Бернеса. До этого мне как-то неудобно было подойти к нему
- нас познакомили мельком. Но в шестой раз услышав песенку старого холостяка,
я не выдержал.
Видимо, он тоже скучал. Когда я предложил ему папиросу, он охотно вышел со
мной на балкон.
Нужно было начать разговор, и я спросил первое, что пришло в голову:
- Если не ошибаюсь, именинница - ваша сестра?
Он ответил:
- Да.
Потом добавил:
- Если не ошибаюсь, она - подруга вашей жены?
Мы посмотрели друг на друга и понимающе улыбнулись.
Он оказался интересным собеседником - образованным, остроумным. Высокий,
полный, пожалуй, излишне полный для своих тридцати трех - тридцати пяти лет, с
маленькой аккуратно подстриженной русой бородкой, голубыми чуть-чуть раскосыми
глазами, он чем-то напоминал актера. Может быть, такое впечатление возникало
из-за его манеры говорить. Он очень ясно (я бы сказал - выпукло) произносил
слова.
Да простится мне профессиональное сравнение, но этот человек не был сделан
по типовому проекту. На все, что он знал, - а знал он, кажется, немало - у
него была своя, иногда удивительно верная, иногда довольно странная, но
обязательно своя точка зрения. Сначала меня даже раздражали его
категорические, словно не подлежащие обжалованию суждения. Впрочем, он не
стремился навязать свою точку зрения. Просто она не вызывала у него сомнений,
казалась ему естественнойотсюда и убежденность. С такой же убежденностью
ребенок может, показав на трамвай, сказать: "Дом". И попробуйте убедить его в
том, что это не дом, а трамвай!
Когда разговор коснулся архитектуры, Воронов (Кирилл Владимирович Воронов
- так звали моего нового знакомого) спросил, какие здания строились по моим
проектам. Я назвал несколько домов в пригороде Москвы. Он прищурился,
вспоминая. Усмехнулся:
- Если архитектура - это застывшая музыка, то сыграли вы нечто вроде
марша. Очень размашисто и... очень прямолинейно.
Обидеться я не успел. Воронов высказал несколько конкретных замечаний, и с
ними нельзя было не согласиться. В архитектуре он разбирался свободно -
слишком свободно для неспециалиста. Мне захотелось узнать его профессию.
- Скульптор, - сказал он. И сейчас же поправился - Бывший скульптор.
- Бывший? - переспросил я.
Он ответил не сразу. По-видимому, ему не очень хотелось говорить на эту
тему.
- Да, бывший... Теперь работаю в институте этнографии.. Есть там
лаборатория пластической реконструкции. Ну, вот в ней...
Заметив мое недоумение, он рассмеялся:
- Не догадываетесь? Пластическая реконструкция - это восстановление лица
по черепу. Метод Алексея Алексеевича Григорьева... Восстановление внешнего
облика давно умерших людей. У Григорьева разный народ работает - медики,
биологи, антропологи... и скульпторы.
- Так почему же - бывший скульптор?
Воронов ответил нехотя:
- Кое-кто из нашей братии считает, что искусство несовместимо с
документальной достоверностью. Пластическая реконструкция, дескать, ремесло.
Ну, они и назвали меня... бывшим.
Он погасил папиросу, достал новую, размял и закурил - все это очень
аккуратными, изящными и экономными движениями.
- Восстанавливая лицо по черепу, - сказал я, - вы действительно должны
получить его таким, каким оно было. Нужно создать достоверную копию, не так
ли? Начиная работать, вы даже не знаете, какое именно лицо у вас получится.
Решение - вполне определенное решение - подсказывает наука. Что же остаетс



Назад